Неточные совпадения
— Да… да… —
говорил Обломов, беспокойно следя за каждым словом Штольца, — помню, что я, точно… кажется… Как же, — сказал он, вдруг вспомнив прошлое, — ведь мы, Андрей, сбирались сначала изъездить вдоль и поперек Европу, исходить Швейцарию пешком, обжечь ноги на Везувии, спуститься в Геркулан. С ума чуть не сошли! Сколько
глупостей!..
—
Говори, пожалуйста, вслух, Андрей! Терпеть не могу, когда ты ворчишь про себя! — жаловалась она, — я насказала ему
глупостей, а он повесил голову и шепчет что-то под нос! Мне даже страшно с тобой, здесь, в темноте…
— Ты все
глупости говоришь! Вынеси это и ступай! — с досадой отвечал Обломов.
— Ты все
глупости говоришь! — скороговоркой заметила она, глядя в сторону. — Никаких я молний не видала у тебя в глазах… ты смотришь на меня большею частью, как… моя няня Кузьминична! — прибавила она и засмеялась.
Они
говорили, притворяясь,
глупости, только для того, чтобы она слышала.
— Вы должны ее любить. Она бредит вами. Вчера она подошла ко мне после скачек и была в отчаянии, что не застала вас. Она
говорит, что вы настоящая героиня романа и что, если б она была мужчиною, она бы наделала зa вас тысячу
глупостей. Стремов ей
говорит, что она и так их делает.
Вронский и Анна тоже что-то
говорили тем тихим голосом, которым, отчасти чтобы не оскорбить художника, отчасти чтобы не сказать громко
глупость, которую так легко сказать,
говоря об искусстве, обыкновенно
говорят на выставках картин.
— Это —
глупость. У нас в классе тоже есть девочка, которая
говорит, что не верит, но это потому, что она горбатая.
— Конечно — глупо! Да ведь мало ли
глупостей говоришь. И вы тоже ведь
говорите.
Казалось, что он понимает больше того, сколько
говорит, и — что он сознательно преувеличивает свои тревоги и свою
глупость, как бы передразнивая кого-то.
— Все эти
глупости Игорь так серьезно
говорит, что кажется сумасшедшим, — добавила она, поглаживая пальцем висок.
Он правдив до
глупости, не хочет, чтоб его защищали, и утверждает, что регент запугивал Лизу угрозами донести на нее, она будто бы
говорила хористам, среди которых много приказчиков и ремесленников, что-то политическое.
— Папа хочет, чтоб она уехала за границу, а она не хочет, она боится, что без нее папа пропадет. Конечно, папа не может пропасть. Но он не спорит с ней, он
говорит, что больные всегда выдумывают какие-нибудь страшные
глупости, потому что боятся умереть.
—
Глупости, — ответила она, расхаживая по комнате, играя концами шарфа. — Ты вот что скажи — я об этом Владимира спрашивала, но в нем семь чертей живут и каждый
говорит по-своему. Ты скажи: революция будет?
— А ты
говорила — не надо, что это —
глупость.
— Он
говорил, что война — всенародная
глупость и что германе тоже дураки…
— Нескладно
говоришь, — вмешался лысый, — даже вовсе
глупость! В деревне лишнего народу и без господ девать некуда, а вот хозяевам — свободы в деревне — нету! В этом и беда…
Он знал все, о чем
говорят в «кулуарах» Государственной думы, внутри фракций, в министерствах, в редакциях газет, знал множество анекдотических
глупостей о жизни царской семьи, он находил время читать текущую политическую литературу и, наскакивая на Самгина, спрашивал...
— Можешь представить — мне было скучно без тебя! Да, да. Ты у меня такой солененький… кисленький, освежающий, —
говорила она, целуя его. — Притерпелся ко всем человечьим
глупостям и очень умеешь не мешать, а я так не люблю, когда мне мешают.
— Она пошлости
говорит, — сердито сказал Самгин. — Это ей муж, купец, набил голову
глупостями. — Где ты познакомилась с нею?
«Воображаю, — сказал он себе, и показалось, что он
говорит с собою откуда-то очень издали. —
Глупости!»
У себя в комнате, сбросив сюртук, он подумал, что хорошо бы сбросить вот так же всю эту вдумчивость, путаницу чувств и мыслей и жить просто, как живут другие, не смущаясь
говорить все
глупости, которые подвернутся на язык, забывать все премудрости Томилина, Варавки… И забыть бы о Дронове.
Клим съежился, теснимый холодной сыростью, досадными думами о людях, которые умеют восторженно
говорить необыкновенные
глупости, и о себе, человеке, который все еще не может создать свою систему фраз.
Улеглись ли партии? сумел ли он поддержать порядок, который восстановил? тихо ли там? — вот вопросы, которые шевелились в голове при воспоминании о Франции. «В Париж бы! —
говорил я со вздохом, — пожить бы там, в этом омуте новостей, искусств, мод, политики, ума и
глупостей, безобразия и красоты, глубокомыслия и пошлостей, — пожить бы эпикурейцем, насмешливым наблюдателем всех этих проказ!» «А вот Испания с своей цветущей Андалузией, — уныло думал я, глядя в ту сторону, где дед указал быть испанскому берегу.
Средние законы имеют в себе то удобство, что всякий, читая их,
говорит: «какая
глупость!» — а между тем всякий же неудержимо стремится исполнять их.
— Снилось мне, чудно, право, и так живо, будто наяву, — снилось мне, что отец мой есть тот самый урод, которого мы видали у есаула. Но прошу тебя, не верь сну. Каких
глупостей не привидится! Будто я стояла перед ним, дрожала вся, боялась, и от каждого слова его стонали мои жилы. Если бы ты слышал, что он
говорил…
Кричат и секунданты, особенно мой: «Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!» Стал я тут пред ними пред всеми и уже не смеюсь: «Господа мои,
говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей
глупости и повинился, в чем сам виноват, публично?» — «Да не на барьере же», — кричит мой секундант опять.
— Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумал. Это вчера
глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того, как таракана, придавлю. Ничего не
говори ему, а то еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня все время прятал, за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
Потому ведь
говорю тебе, Алексей, что ты один понять это можешь, а больше никто, для других это
глупости, бред, вот все то, что я тебе про гимн
говорил.
— Я вас серьезно прошу, Карташов, не вмешиваться более с вашими
глупостями, особенно когда с вами не
говорят и не хотят даже знать, есть ли вы на свете, — раздражительно отрезал в его сторону Коля. Мальчик так и вспыхнул, но ответить ничего не осмелился. Между тем все тихонько брели по тропинке, и вдруг Смуров воскликнул...
Если же он и
говорил их, то он занимал такое важное, первенствующее положение, что какую бы
глупость он ни сказал, ее принимали за умные речи.
Нехлюдов пустил ее, и ему стало на мгновенье не только неловко и стыдно, но гадко на себя. Ему бы надо было поверить себе, но он не понял, что эта неловкость и стыд были самые добрые чувства его души, просившиеся наружу, а, напротив, ему показалось, что это
говорит в нем его
глупость, что надо делать, как все делают.
Пить же вино было для него такой потребностью, без которой он не мог жить, и каждый день к вечеру он бывал совсем пьян, хотя так приспособился к этому состоянию, что не шатался и не
говорил особенных
глупостей.
— «Прости, —
говорит, — меня, Тарас, за мою
глупость.
— Та совсем дикарка — странная такая у меня. Бог знает в кого уродилась! — серьезно заметила Татьяна Марковна и вздохнула. — Не надоедай же пустяками брату, — обратилась она к Марфеньке, — он устал с дороги, а ты
глупости ему показываешь. Дай лучше нам
поговорить о серьезном, об имении.
— Я вспомнила в самом деле одну
глупость и когда-нибудь расскажу вам. Я была еще девочкой. Вы увидите, что и у меня были и слезы, и трепет, и краска… et tout се que vous aimez tant! [и все, что вы так любите! (фр.)] Но расскажу с тем, чтобы вы больше о любви, о страстях, о стонах и воплях не
говорили. А теперь пойдемте к тетушкам.
— Деньги подайте — это бесчестно не отдавать, —
говорил Марк, — я вижу любовь: она, как корь, еще не вышла наружу, но скоро высыпет… Вон, лицо уже красное! Какая досада, что я срок назначил! От собственной
глупости потерял триста рублей!
— Не верьте — это
глупости, ничего нет… — Она смотрела каким-то русалочным, фальшивым взглядом на Райского,
говоря это.
— Что с вами,
говорите, ради Бога, что такое случилось? Вы сказали, что хотели
говорить со мной; стало быть, я нужен… Нет такого дела, которого бы я не сделал! приказывайте, забудьте мою
глупость… Что надо… что надо сделать?
— Дерзкий — смеете
говорить мне такие
глупости в глаза…
Алексей Федорович не смел
говорить брату об увлечении, которое считал
глупостью, стоящей сравнительно недорого и не нарушавшей заведенного порядка жизни: деньги, деньги и деньги.
— Ах, мой милый, скажи: что это значит эта «женственность»? Я понимаю, что женщина
говорит контральтом, мужчина — баритоном, так что ж из этого? стоит ли толковать из — за того, чтоб мы
говорили контральтом? Стоит ли упрашивать нас об этом? зачем же все так толкуют нам, чтобы мы оставались женственны? Ведь это
глупость, мой милый?
— Брак? ярмо? предрассудок? Никогда! я запретила тебе
говорить мне такие
глупости. Не серди меня. Но… Серж, милый Серж! запрети ему! он тебя боится, — спаси ее!
Я
говорю о мужчине и пощечине, которая
глупость, но которая пока отнимает спокойствие жизни у мужчины.
Что это? учитель уж и позабыл было про свою фантастическую невесту, хотел было сказать «не имею на примете», но вспомнил: «ах, да ведь она подслушивала!» Ему стало смешно, — ведь какую
глупость тогда придумал! Как это я сочинил такую аллегорию, да и вовсе не нужно было! Ну вот, подите же,
говорят, пропаганда вредна — вон, как на нее подействовала пропаганда, когда у ней сердце чисто и не расположено к вредному; ну, подслушала и поняла, так мне какое дело?
— Знаю, несносный, несносный, знаю!
Говорите же скорее, без этих
глупостей.
Отец любил Катю, не давал ультравеликосветским гувернанткам слишком муштровать девушку: «это
глупости»,
говорил он про всякие выправки талии, выправки манер и все тому подобное; а когда Кате было 15 лет, он даже согласился с нею, что можно обойтись ей и без англичанки и без француженки.
Через три — четыре дня Кирсанов, должно быть, опомнился, увидел дикую пошлость своих выходок; пришел к Лопуховым, был как следует, потом стал
говорить, что он был пошл; из слов Веры Павловны он заметил, что она не слышала от мужа его
глупостей, искренно благодарил Лопухова за эту скромность, стал сам, в наказание себе, рассказывать все Вере Павловне, расчувствовался, извинялся,
говорил, что был болен, и опять выходило как-то дрянно.
Когда Johann делал
глупости, папенька
говорил: „С этим ребенком Карлом мне не будет минуты покоя!“, меня бранили и наказывали.